Этот день в истории образования

Деревянная дверь с тихим скрипом приоткрылась, выпуская на мороз тёплый пар. Внутри избы тепло, на полу разбросаны тряпки и мешки, подогнанные носами валенок так, что их узоры сливали с хмурой простотой покосившихся стен. Иван, хмурый мужик с загрубелыми от холода пальцами, переворошил вязанку дров, разбрызгав мелкие щепки по потрескавшимся половицам.

Сегодня, как и каждый день, с самого рассвета ему пришлось работать на барина. Почти в полудреме, под сеглями, Иван и его товарищи шагали по снежной тропе, оставляя за собой лишь ломаные следы. Утренняя прохлада впивалась в лицо, сквозь серую шапку пробивались неприятные холодные потоки ветра. Шерсть, из которой шита шапка, давно потеряла свою плотность, стала негладкой, пропитанной запахами тяжёлого мужицкого быта.

В избе тихо потрескивали угли. Плотный табачный дым, улетучившийся от разобранной трубки, витал под потолком, смешиваясь с запахом репы, которая стлела в чугунке на плите. Чашки невыносимо гудели в руках от жара, а веник тихо покоился в уголке: такое чувство, что он был тут всегда.

Иван задумался о деревенских налогах, о новых поборах. Боярская грамота из местной управы заменяла собой иконостас на столе: бумаги, которые пришли недавно, называли список посильных для сельчан налогов, только вот земля эта посильной аки не была. Тихий ропот соседей, который перерос в общий шум: мол, "убавить надо что ли" — возвращался в сознание словно прихоти.

Тяжело быть крестьянином: плотно вокруг своей соль текста, из других деревень доносились сводки о голоде. Удручённые слухи передавались от заехавших в гости подёнщиков, что о звуках в их голосе лишено человеческих нот, один унес патоку в кувшине, другой — безэмоциональная улыбка. Иван слегка шевельнул сковородкой, проверяя, догорела ли зола.

Попросили знакомого: "Дали бы ты, Егор, на хлебов? А я тебе отдам потом, до следующей осени".

Голоса обсуждали всякие обыденные трудности. Иван подцепил пальцами капустный лист и медленно попытался промокнуть пальцы. Пронизывающий до костей холод, недовольство людей, волна очередных налогов — вот что занимало мысли. Надо бы видеть, как барин рот с отвращением потирал, поджимая разбитые вены, говорил о каком-то "размещении хозяйственных приоритетов".

На улице всё ещё был снег, сцена походила на обращение времени: легкий ветерок лепил смятённый редкоснаружный след Великого Времени. Во дворе коровы мычали за ворота: в этот раз хозяин призывал, чтобы разгрузить их тяжёлые космы, обросшие зимним налётом.

После всех мыслей, мысли о новом дне: "Как же так? Может быть, зимой стоит пересмотреть расписание посевов?". Светить синий небосвод не может: зима не даёт подумать, как и когда-то. Иван коснулся каленкова, покусанного жухлым морозным налётом. Другое дело — это сырость, с которой приходилось всё время жить. Она заполняла тряпьё, текла по коридорам времени, расщепляясь на ломаные линии заметённой пряди.

Вдали прозвенели колокола, длинный звон напоминал о ватнике на плечах, об обледеневших воротах на день на день. О таких переживаниях нельзя не заметить, оскорблений тоже не давали много. Иван задержался у тяжелой стенки, где душная печь с тихим шумом вызывала видения будущего.

Дорогой топор с мягким деревом, а вдалеке стучат копыта коней. Михаил, молодой крестьянин, крепко ухватится за рукоять. Сосунок и ты его не сковеркаешь — говорил мельник, один из местных мудрецов, если его мнение касалось деревенских дел. Пахнет сырым мхом и луговыми цветами, потому как весна тут всегда так начинается — пробуждением от долгой спячки.

Хрен знает, сколько еще это надо стерпеть. Сапог наполовину в грязи, но душа сосет тревогу, будто муха по сусекам. Пуд соли на борту — расширить-то бы! И вот она зыбучая мечта, ползущая куда-то в далёкую вечность. Они, мужики, о которой жены втайне шепчутся ночами, пока не пришло время посевной.

На улице ветер несмело играет с залатанным кафтаном. Сухая, нервная погода разрисовывает лица согнутых матерей у колодца. У маленькой Дуни нету защиты от сквозняка, только холщовая рубашка да шерстяной платок, который мать перевязала прошлым летом. Михаил протирал лицо ладонью — осталось всего ничего тянуть эту арбу от сознания до поля.

Сагайдак, молоток, да топор — иного в хозяйстве и не сыщешь. Он стукнет по брёлке так, что колеса скрипнут под тяжестью веников, легким сходом рисуют круги на земле. Дорога тощая, груз под ногами — каліна с ярким гладью, пейзаж храма чуть в стороне. Душой чувствовал: сапоги надо мудрить на ближайшей ярмарке, ведь след новый, как на ладонях.

Крючок со скрипом расходится, и загудела перекличка. Зашавкалить не успел, а всё уже там: день сборов и покупок, обсуждения и шерстяные вязки, сверчоки на посошке. Туда-сюда, как по воде, катятся.Сапоги/холщёбку, пока утерянное не нацедится. Всем своим хозяйским нутром ощущал: это кашеварка требухи — хлеба на завтрак ещё и осталось.

Михаил думал, не заорало бы сегодня небо, трясти как сковороду, и его терзало, будто шомпол по стволу винтовки. Можно быть одетым в пару лоскутов, вышитых стежками бедных грёз, но никогда не предаст своих женщины и семьи.

Ярких красок день — чистая синтетика. Смотрела вперёд лукаво на сказку, вершилась мечта, на планку взвизгнула, цеп пускала в нагруженные женщины. Улыбался. Всё мука на уровне глаз как свадьба, удивительные новые обувки как у мастера — счастье собрано вручным.

День окончания празднулся с треском, крик поколочен и благослови глухую сторону. Всё там — простота, искорка в глазах всех. Михаил же и текстуры возвёл. Саврас не хочет воды, разложить холст. Когда взмылись, пока грядут, это была не сила мука и не роскошь. Досолю, если хочет.

И вот вечерние рассказы зась муж дай, как языком вылижет ухо Дунино. Мирно ляжет, годы пройдут — битва про зерно спит, и воинов всех, уехавших в Петербург, как сверчки в траве. И утром здесь герой, ни словечка сказавшего об этом, будет спокоен, отдохнув — ведь, как никто не знал, это не конец, не начало — просто милая, знакомая дорога, где каждый день, как нота, пропущена на аккордеоне. Без лишних слов.

Они шли с утра. Белый снег скрипел под валенками, словно пытаясь заглушить их шаги, но звук всё равно отдавался в ясном морозном воздухе, как будто где-то недалеко били по железным ножницам. Вокруг тихо. Лишь редкие вороны, облюбовавшие скрюченные деревья да крыши изб, наблюдали за маршем всего одного человека.

Фёдор Петрович остановился, вытер нос шершавым рукавом полушубка и глубоко вздохнул. Запах ещё промерзшихся деревянных стен и топившихся печей поднимался из окрестных хат. Этот запах напоминал ему детство - беззаботные дни, когда мир ограничивался стенами родной избы и редкими походами на ручей за водой.

Чуть вдали виднелись крыши его деревни - небольшие тёмные треугольники на фоне снежного поля. Каждый из них носил свой собственный набор печальных историй и счастливых воспоминаний, заключённых между тесно сбитых брёвен. Крыш обсыпались инеем, превращаясь в ещё одну массу белого на нейтральном сером небо.

Бурлак, на секунду вспомнивший о прежнем трудном пути, перевёл взгляд на свои руки. Его варежки, протёртые и залатанные, давно потеряли вид, но в какой-то мере грели холодными вечерами и морозными утрами. Он слегка пошевелил замёрзшими пальцами, стараясь вернуть им былую подвижность.

«Как не крути - не вставить руку после каждого толкания бурлаковки!» — с усмешкой промелькнуло в сознании. Он помнил старшие разговоры на эту тему, когда ещё идучи подростком, наблюдал за взрослыми, толкающими свои баржи вниз по течению реки.

Фёдору Петровичу не раз приходилось вставать на бурлацкий хомут, чтобы заработать хлеб. Родным в его семье и друзьям привычны были рассказы о трудностях этой работы, о том, как ветер, напоминающий клинья дамасской стали, пробирает до самого сердца. Репьями твердели ладони, и никакой мазь не снимала зуд боли от них.

Но сейчас, в этот холодный зимний день, Фёдор шёл за другим. Ему нужно было подать прошение в земскую контору. Новый налог, введённый ещё прошлой осенью, угнетал каждую фибру маленькой деревенской общины. Самой большой проблемой были именно эти бумажки, которые перебирали за длинными столами люди в мундирах, не ведающие о тяготах ежедневной борьбы за существование.

Дорога была нескончаема длинной в своих пейзажах. Пахла влажной землёй под полями снежной пыли и сухим озоновым электричеством. Внезапно наплывающая метель приглушала даже собственные дыхание, и друг оказался в полной тишине, где только ветер в ухе утресенно висел, убаюкивая и приглашая упроститься в тишине.

Фёдор, наконец, добрался до нужного ему места, подошёл к двери, обитой металлическими полосами. Ждать ответа хотелось без затаённого дыхания, как будто это что-то могло изменить ход событий.

Подойдя к конторе, небрежно развёрзнувшую свои двери, как рот гиганта великана, он постучал, и заскрипевшие двери впустили его внутрь. Там, за бюрократическими столами, пахло затхлости бумаж и горячим утренним чаем. Он потянул иземений полотняную шляпу и, не зная, куда спрятать, виновато крутя её в руках.

Наверняка и вопрос задаст человек усталый, напомагает другой, думающий кстати, чуть обжаться на нужную постель в тугие угодливые ворота.

Так и оставались дела в исконно-первой ногясской поре. И каждый раз к вечеру обогревать вчерашние угли вчерашней теплотой. Жизнь продолжалась и не знала другого конца, кроме наступающего нового утра, новых медлительных походов по снежным белым полям, где только вороны могли сказать, что такое предстоящее зимнее время.